/ Поучительные рассказы и истории для детей

Жарким летом

Здравствуй визитер, мы искренне рады твоему выбору. Рассказ для детей "Жарким летом" Абрамов Федор очень поучителен и поможет тебе отвлечься от компьютерной игры. Ознакомившись с внутренним миром и качествами главного героя, юный читатель невольно испытывает чувство благородности, ответственности и высокой степени нравственности. Удивительно легко и естественно сочетается текст, написанный в прошлом тысячелетии, с нашей современностью, актуальность его нисколько не уменьшилась. Здесь во всем чувствуется гармония, даже негативные персонажи они, словно являются неотъемлемой частью бытийности, хотя, конечно выйдя за границы приемлемого. Прочитывая такие творения вечером, картины происходящего становятся более живыми и насыщенными, наполняясь новой гаммой красок и звуков. Зачастую вызывают умиление диалоги героев, они полны незлобия, доброты, прямоты и с их помощью вырисовывается иная картина реальности. Как отчетливо изображены превосходства положительных героев над отрицательными, какими живыми и светлыми мы видим первых и мелочных - вторых. "Жарким летом" Абрамов Федор читать бесплатно онлайн крайне важно, чтобы у детей формировалось правильное понимание мира и правильная расстановка ценностей.

1
Столярка у Аркадия была на задах, под одной крышей с баней и погребом, и велика ли хода от нее до дома, а он вот как уплясался за день у верстака – крыльца не мог одолеть без передыху.
Шумно, как загнанный конь, отдуваясь, он вытер ладонью худое запотелое лицо, посмотрел за реку. Солнце садилось в ельник, но жара еще не спала и картофельная трава в огороде как обвисла тряпьем после полудня, так и висела. Не предвещал никаких перемен на завтра и пес, развалившийся прямо на земле возле дома.
Обычно, когда вечером он переступал порог кухни, на него с криком, с гамом вешались дочери – четыре кобылы сразу, – да еще мать иной раз в детство впадала, а сегодня ни одна с места не сдвинулась.
– У вас что – собранье или забастовка ныне?
На шутку никто не откликнулся.
Почувствовав что-то неладное, Аркадий окинул взглядом дочерей – по всей кухне вразброс сидели, – поискал глазами старшую.
– А та где? Не вижу.
Опять экзамен на выдержку.
– Я спрашиваю, Гелька где?
– Ушла, – не сразу ответила Фаина.
– Куда ушла? Я, по-моему, ясно сказал: никаких гулянок!
– К отцу ушла… – опять с оттяжкой ответила жена. И вдруг всхлипнула, а вслед за ней прорвало и девок – в три трубы заревели.
– Ладно, – отрубил Аркадий, – с возу упало – кобыле легче.
Первым делом он, как всегда, оседлав скамеечку возле печи, снял прокаленные за день ботинки, затем начал было расстегивать широкий брезентовый пояс, к которому был прикреплен протез – две металлические шины, подпирающие больную ногу, – и вдруг заорал на всю кухню: по горячей кирпичине голой спиной шаркнул.
– Ты калишь печь-то – крещенье на улице?
– Дак ведь как… Исть-пить надо…
– Исть-пить… А вы чего расселись? – накинулся он на дочерей. – Делать вам нечего? Отец с работы пришел, а у них еще и стол не накрыт.
– Сейчас, сейчас накроем, не успеешь руки сполоснуть. – И Фаина, несмотря на свою полноту, с живостью бросилась хозяйничать.
– А их куда берегешь? – еще пуще прежнего заорал Аркадий, кивая на дочерей. – Что за порядки новые завели? Мать с утра до ночи убивается, а они диван давят.
За столом сидели как на похоронах. У Аркадия жара изнутри поднялась – пять стаканов чая подряд выдул, и все равно не помогло, пришлось холодянкой заливать.
– Ну, каковы на сегодняшний день трудовые успехи? – вопросил Аркадий, когда, вытерев полотенцем пот с лица, с шеи, опять сел на свое место.
– Какие успехи… – ответила за девок Фаина. – Та ушла… мы с ума сошли…
– А тебе-то чего с ума сходить? Мати ты ей родная, чтобы с ума-то сходить?
– Мати не мати, да об ей перва забота была. Какая копейка в доме завелась, кому чего бы купить, нет, стой: Гельке. Гелька у меня в девки выходит.
– Вот и дура! Не теперь у людей сказано: сколько волка ни корми, все равно в лес смотрит.
– Папа, а ты бы съездил в Горки-то, – захныкала самая малая.
– Зачем? Чего я там не видал?
– Дак, может, Геля-то еще там, не уехала…
– Да вы что?! За кого отца принимаете? Игрушка отец-то вам? Так вот сел в лодку, мотор завел и покатил: не угодно ли вашей милости на прежнее местожительство?
– Ну и что… А как мы без Гели-то?
– Как, как… А как она без вас, так и вы без ей.
– Папа, съезди за Гелей… Папа, привези Гелю…
Заголосили в три голоса. И даже не заголосили, а затрубили.
Хотел, хотел он было сегодня вечером передышку сделать, хотел было «Технику – молодежи» почитать, свежий номер вечор привез из Горок, и ноге больной покой требовался, но разве его доченьки об отце думают?
В общем, выскочил из-за стола как на пожар, даже не покурил.
2
Вечер не принес свежести. Лодка у реки совсем обсохла. И надо бы, надо бы дойти до реки, спихнуть ее на воду (все не так гнить будет), но он представил себе, какой сейчас зной скопился на песчаном, раскаленном за день берегу, и похромыкал в столярку.
Стоять за верстаком у него уже не было сил, и он разобрался с сеткой, которую с весны сочинял из всякого старья и хлама… Была, была у него сетка, и хорошая, капроновая, да прошлой осенью опростоволосился – отобрал рыбнадзор, а новую схлопотать не удалось, хотя кому только он не писал в город. Вот и приходится все лето мучиться, потому что по нынешним временам без подмоги реки какая жизнь? Хлеба, сахару купишь, а насчет всего прочего лучше и не думай – своими средствами добывай.
Работа по первости пошла ходко, хорошо заходила в руках деревянная игла, а потом он вдруг увидел в ногах смятый бумажный рубль (из кармана, должно быть, выпал, когда сигареты доставал) – и стоп: опять на уме Гелька. Взяла ли на автобус денег? Или гордость заела – без копейки из дому выскочила? Да и вообще, спрашивал себя немного успокоившийся к этому времени Аркадий, как все это могло случиться? Как могла ихняя семейная лодка на всем ходу развалиться?
Ну, он себя не хвалит: псих. Под горячую руку может наломать дров. А у нее-то, у Гельки-то, где ум? Раз видит, отец распсиховался…
Э-э, да какой ты, к дьяволу, отец! Отец-то у нее на черной лакированной легковухе по району разъезжает, а ты ей кто?
Аркадий устало перевел дух, помахал рукой в запотелое лицо.
Жара, жара во всем виновата. После Петрова дня ни одного дождя за целый месяц не было, даже в Ильин день не помочило – вот какой нынче год, – и все, и люди и животина, измаялись до крайности. Сегодня, к примеру, за ночь он пять раз курил – ну и ясно, что утром не успел протез надеть, был на взводе.
А началось все… все началось с семейного наряда.
Четко, ясно сказал после завтрака:
– Сегодня, как и вчера, – все на пожню.
– Все, но только не я.
Аркадий по первости подумал: шутит Гелька. Сестер хочет этой перепалкой с отцом встряхнуть, ведь тех, соней, ежели с утра не растрясти, до полудня киснуть будут, – и он еще ответил шуткой:
– Ты-то как раз впереди всех и пойдешь.
– Нет, папа, я сегодня не пойду.
– Как это не пойдешь? С кем решила?
– Я на день рождения к Ире Манухиной поеду.
– Никаких дней рожденья! – уж начал закипать он.
– Но, папа, я же обещала.
– А я медицине обещал, что у верстака каждый день стоять не буду, а вот стою. Чтобы вам пить-исть что было.
– Нет уж, Аркадий Васильевич, надо отпустить девку. – Это Орефьевна, старая курва, высказалась. С утра черт принес в гости! – Девка заслужила выходной. Смалу ломит как незнамо кто…
– Поезжай, поезжай, Гелька! – поддакнула Фаина, а на то, что отец сказал, наплевать.
И у самой Гельки в эту минуту ум отшибло. Первая его помощница, первая советчица, с одного взгляда все понимает, а тут начала смеяться в лицо, да еще, как малого ребенка, по головке гладить.
– Не надо подсказывать папочке. Папочка у нас хороший. Папочка и сам отпустит.
И вот небывалое дело – схватил ремень, огрел изо всей силы.
– Папа, да ты это всерьез?
– А как ты думаешь? Меня всего трясет, колотит, а тебе – шуточки?
И, надо думать, на этом все и кончилось бы – ведь умница же! Как не понять его, дурака? Так нет, Орефьевна дубоголовая огоньку подбросила. Прямо навзрыд запричитала:
– Что, дочерь не родная, не жалко. Кто заступится за сиротину…
– Да не сиротина она! – с новой силой взъярился он. – А ежели сиротина, может хоть сегодня же проваливать! Есть у ей отец.
…И сейчас Аркадий был уверен, что все дело именно в этих последних его словах. Не в ремне, нет. Ремень – ерунда. Боль прошла, и все. А вот когда тебя по душе бьют, когда тебе такие слова кидают… Гордая девка! Пятнадцать лет за отца почитала, пятнадцать лет думала, что я у себя дома, а чуть не так сказала – и проваливай! Вон из моего дома…
3
Аркадия Лысохина в четырнадцать лет выписали на лесозаготовки, а в семнадцать лет он уж был инвалидом: простудился на осеннем сплаве – и костный туберкулез правой ноги.
Долго, годами кочевал он по всяким больницам и лечебницам, два раза был под ножом, а когда предложили ему и третий раз на операционный стол лечь, он сказал: хватит – и поехал умирать домой.
И вот вскоре после приезда в свою Лысоху он и встретился с фельдшерицей Тоней. Сама пришла к нему, без всякого вызова. Из соседней деревушки. И, помнится, первое, что он увидел, когда она перевалила за порог, – ее дырявые, вдребезги разбитые сапожонки. А весенняя распутица была, самый что ни на есть потоп. И он ей строго сказал:
– Не ходи больше ко мне. Мне все равно крышка, а ты в этих чеботах без ног останешься. Как я.
И еще он пожалел ее потому, что она была с брюхом – шлепнется по дороге, что будет? Криком кричать – ни до кого не докричаться.
Однако через три дня Тоня опять пришла. И опять в этих самых калеках-сапожонках. И тут уж он просто заорал на нее:
– Да ты совсем сдурела, баба! Как тебя и мужик-то отпускает в такую погоду?
– Нету у меня мужика.
– Понятно. Так сказать, невтерпеж стало – досрочно отоварилась.
Тоня расплакалась (кто бы на ее месте не расплакался), но вот какой характер у человека: в один миг все шлюзы перекрыла и так ему больную ногу обработала да промыла, что он в ту ночь спал без снотворного. Впервые за много-много недель.
Назавтра проснулся – солнце во все окна барабанит, журавли на озимях за деревней трубят – с закрытыми окошками слышно, и мать вошла с улицы – так и хлынула весна в ихнюю берлогу.
Э, да хватит тебе лежать! Вылезай на крыльцо, подыши еще напоследок вольным воздухом да полюбуйся на земную красу.
Вылез. На все предписания, на все запреты медицины плюнул, самого Евгения Федоровича побоку, а Евгений Федорович Калистратов – бог в областной больнице. И мало того что вылез. Рубаху еще с себя стащил. Пущай и кости погреются на весеннем солнышке.
Мать увидала – заругалась, запричитала: с ума парень сошел? А парень одно твердит: помирать, так помирать с музыкой.
Тоня ходила к нему целый месяц, и Аркадий целый месяц блаженствовал: стихли боли в ноге, аппетит появился, а потом настал день – и на ноги встал.
Первый большой выход, конечно, в Радово, к ней, своей спасительнице. Нашло, накатило – сдохнуть, а самому доползти до Радова.
Тоня услыхала гром в дверях – не совладал с костылями, – перепугалась насмерть:
– Ой, ой, сумасшедший человек!
– Сумасшедший? Сумасшедшие-то мировые рекорды не ставят, а я сегодня два километра за пять часов пробежал.
– Так вы это пешком? – Тут уж у Тони и вовсе глаза на лоб.
– Пешком! Говорю, рекорд скорости поставил.
– Да вам же категорически нельзя.
На Аркадия опять нашло, накатило – весь день с утра на взводе был, – выпалил:
– А раз мне нельзя ходить, переезжай ты ко мне.
– Я?
– А чего?
– Я что-то вас не понимаю, – пролепетала Тоня.
– Да чего понимать-то? Человек ей руку и сердце предлагает, а она – не понимаю…
Тоня расплакалась – ручьи по полу побежали, – а потом, глядя на него мокрыми, несчастными глазами, сказала:
– Я вам ничего худого не сделала, а вы так издеваться надо мной…
– Да я не издеваюсь! С чего ты взяла, что издеваюсь?
– Но вы же видите, какая я…
– Вижу. С брюхом. – И пошутил, чтобы как-то приободрить невесту: – Имей в виду, эта посудина и впредь пустовать не будет.
Разговоров в этом духе было немало. Тоня заладила – на брюхатых не женятся, колом не своротить, а когда он наконец допек ее, опять мать родная взбунтовалась. И сколько ей ни доказывал Аркадий, что ежели бы не Тоня, так, может, его и в живых-то сейчас не было, укатила от срама к дочери.
А сраму действительно было немало. Потому что часто ли такое бывает, чтобы невеста рассыпалась в первую брачную ночь? А у Тони роды начались, как только переступила порог дома жениха.
4
Падчерицу свою Аркадий разглядел чуть ли не в день похорон жены. То есть видеть-то ее он видел и раньше. Куда от нее денешься? За стол садишься – глаза мозолит, и из-за стола вылезаешь – глаза мозолит. Да только внимания-то он на нее никакого не обращал. Как, впрочем, не обращал никакого внимания и на родных дочерей.
Тоня после первых родов передохнула три годика, а потом как начала выстреливать каждый год по девке (она от родов и умерла) – дай бог силенок да ума, чтобы всех напоить, накормить да одеть, и где уж тут было думать, кто у тебя и как растет.
Смерть жены открыла Аркадию глаза на падчерицу.
Ночью в день похорон проснулся он от головной боли (на поминках стаканами давил горе) и вдруг в углу у печки услыхал плач.
Он встал, осветился спичкой. Малые, то есть родные, дочери спали – хоть из пушки пали, не проснутся, а плакала, заглатывая слезы, Гелька.
– Ты чего не спишь?
– В дет-дом не хо-чу…
– В какой детдом?
– Дак ведь я не твоя.
– Не моя? Кто это тебе сказал, что не моя?
– Орефьевна.
– Ну я ей, старой курве, ноги узлом завяжу! Ты мамина, так? А мама-то чья была? Дак соображай теперь, чья ты.
Он натянул на всхлипывающую девочку одеяло, сделал шаг к своей кровати и вернулся.
– Ну-ко пойдем ко мне, а то я тоже не могу заснуть. Мне ведь, девка, не меньше твоего маму жалко, а что сделаешь? Надо жить. Вас у меня четверо, а большая-то ты одна. Понимаешь?
Кажется, за все эти годы он впервые взял ее на руки и удивился, до чего она была легка. Как пушиночка.
В постели Геля сжалась в комок. А сама худущая-худущая, каждое ребрышко под рукой выступает.
– Да ты не бойся меня. Прижмись. К матери-то ведь жалась.
А с чего жалась-то? Всем хороша была Тоня, никогда не раскаивался, что женился, а первого своего ребенка не любила. Не любила, потому что Гелька не от него, Аркадия. Во всяком случае, он не помнит, чтобы она хоть раз когда-нибудь на его глазах приласкала старшую дочку.
И, подумав так, он обнял девочку, привлек к себе.
– Спи.
Затаилась, замерла, как воробышек, когда того накроешь рукой.
– Спи. Сколько ни убивайся, а матери не воротишь. А нам с тобой надо жить. Девок-то малых, сестер-то твоих, кто будет поднимать-воспитывать?
И тут он почувствовал, как маленькое худенькое тельце под его ладонью с облегчением начало распрямляться. И они оба заснули.
А назавтра утром встал он, встала и она. Он встал, чтобы какой-никакой завтрак, еду сообразить, ведь вот-вот раздастся: «Папа, исть хочу!» Как воронята голодные в гнезде, крик подымут. А она-то чего встала? Ей-то чего не спится?
А она встала, чтобы ему помогать.
И помогала. Ох как помогала! Он со своей клешней туберкулезной куда попал? А ведь надо воды с улицы занести, девок на горшок посадить, на огороде луку нащипать, в лавку за хлебом сбегать, овец из хлева выпустить, посуду прибрать… Все делала. И как быстро делала! Только что крутилась, вертелась возле тебя, шелестела голыми ножонками (летом не заставишь надеть что-либо на ноги: «Босиком-то быстрее, папа»), смотришь, строчит уж по дороге – за молоком побежала. Как трясогузочка, перебирает своими палочками.
И вот прошел какой-то год-два, за хозяйку стала. Даже кассу семейную незаметно для себя передал. Валяй, девка, рассчитывай, что и когда купить, а мое дело пятаки зашибать.
5
Утром он не встал к чаю – сказался больным (да у него и взаправду разболелась нога), – но когда в доме все стихло, заставил себя подняться. Нельзя ему разлеживать! Позавчера из Горок нарочно приезжал Афанасий Фефилов, бригадир по животноводству, – давай, мол, рамы скорей для нового коровника, осень на носу – и, пополоскав теплым чаем кишки (никакая еда в горло не лезла), Аркадий вышел на улицу.
Все то же пекло, все тот же зной. У хлева, в тени, лежат овцы, совершенно обалдевшие от жары, телушка воет во дворе (тоже измаялась от духоты), за рекой канюк плачет, молит бога: дай воды. А бог, поди, с Петрова дня гуляет – некогда краны небесные открыть.
Аркадий по привычке направился было в столярку и раздумал: Орефьевна который уж день просит пол в избе перебрать. Вредная старуха. Это она настропалила девку против него, она запричитала: сиротинушка разнесчастная… Да и вообще у Орефьевны всегда он во всем виноват. А с другой стороны, как не помочь старухе, когда она всю жизнь тебя выручает! Да и патриотка. Все укатили из Лысохи, и ее звали – племянник звал, племянница. Нет, помирать буду, а не поеду. И вот живут-маются два дурака на кладбище (а как иначе назовешь нынешнюю Лысоху?) – он, калека, да она, старуха.
– Чего у тебя с полом-то? – закричал Аркадий еще в дверях и в следующую секунду едва не растянулся: так и взыграла под ногой половица. – Пляшешь ты, что ли, тут одна?
– Ладно, не зубань, к лешакам, а делай, раз пришел!
Вот так, такая вот у него соседушка. Считай за счастье, что тебе в ейном старье разрешают поковыряться.
А поковыряться пришлось основательно. Половая балка возле порога от сырости сопрела (у Орефьевны вечно помои под тазом), и пришлось набивать на нее сосновую подушку да метра на два половицу менять, тоже выгнила.
– Ехала бы лучше к племяшу, чем в эдаком-то мышовнике жить! – сгоряча запустил Аркадий в старуху, когда забил последний гвоздь, потому что страсть как употел: печь натоплена, окошко на запоре – нечем дышать.
Орефьевна в долгу не осталась:
– Пошто я из дому-то своего поеду? Я ведь не Гелька, меня из дому не выгонишь.
– Да ты рехнулась?! Когда это я Гельку-то из дому гнал?
– Кабы не гнал, дак не бежала бы девка без оглядки.
И пошла, и пошла пушить. В общем, в каталажку сажать надо. Зверь, изверг, девку никогда не жалел…
Аркадий поначалу только отмахивался, а потом мало-помалу начал и сам заводиться, а под конец и вовсе в раж вошел:
– Ты завсегда так, завсегда на моих нервах играешь. Не жалел… А помнишь, как о третьем годе сюда отец ейный приезжал?
…Шумилов нагрянул середи бела дня в черной лакированной машине – нарочно за рекой на самое видное место поставил. И сам разодет как на свадьбу: в галстуке, в шляпе, духами надушен. А он тоже надушен духами, только коровьими (как раз в то время в хлеву навоз отметывал, тогда еще корова у них была), небритый, пиджачонко замусоленный, заплата на заплате…
Фаина прибежала:
– Гелькин отец приехал, иди скорее в кладовку переоденься, я костюм тебе вынесла.
И он потрусил было в кладовку, а потом: чего это ему стыдиться, что работал?
Шумилова он до этого не видал и Тоню, бывало, никогда не терзал расспросами (крестовина на прошлом!), а тут глянул – всю кухню собой загородил – и сразу понял: такой кому хошь голову задурит.
Шумилов времени на разговоры не терял. Начал по-деловому, как у себя в конторе:
– Вот, товарищ Лысохин, приехал за дочерью. Пора, думаю, ей начинать новый этап.
– А это уж как она сама. У нас свобода, – сказал Аркадий.
А Фаина, та в слезы: никак не ожидала такого поворота. Да ежели правду сказать, его и самого потом прошибло. Потому что что же это такое? Жили-жили всю жизнь вместе, и вдруг – не твоя девка.
Меж тем в избу вошла сама Гелька. С сестрами за черникой за реку ходили.
– Папа, папа, на той стороне чья-то машина стоит… – И вдруг осеклась, увидав родного отца. Аркадий, собравшись с силами, сказал:
– Вот, Ангелина, отец за тобой приехал…
– Да, дочка, пора тебе вернуться к родному отцу, – сказал Шумилов.
– Нету у меня другого отца, кроме папы, а папу моего зовут Аркадий Васильевич Лысохин, и я его дочь. – Отчеканила так, как будто загодя выучила. А кто его знает, может, и выучила: знала ведь, что у нее родной отец есть, этого в семье не скрывали.
Шумилов такого, конечно, не ожидал (он думал, на колени упадет Гелька от радости), Шумилов страшно побледнел (так же, между прочим, бледнеет и Гелька) и уже заговорил тоном пониже:
– Это правильно, конечно, дочка, Аркадий Васильевич много для тебя сделал, можно сказать, второй отец, но понимаешь, какое дело…
– Нечего мне понимать, – опять отрезала Геля, – у меня есть папа, а другого отца мне не надо, – и только и видели ее: хлопнула дверью.
Шумилов – эдакий разодетый, раздушенный туз, эдакий кедр под самый потолок, и что перед ним он? Да еще в этом парадном костюмчике, отутюженном коровой. А вот Гелька ни минуты, ни секунды не раздумывала: мой папа – и баста! Никакого другого не хочу.
Да, радость переполняла Аркадия, хлестала через край. Даже в тот день, когда он сам на своих ногах приковылял к Тоне в Радово, кажется, в тот день он не был так счастлив, как сейчас.
Но он увидел поникшего, красного от стыда Шумилова, привыкшего всю жизнь подавать команды, и примиряюще сказал:
– Ты уж извини, товарищ Шумилов, что так получилось… Может, поумнеет еще… Может, и к тебе повернется лицом…
6
На небе, пока он возился с полом у Орефьевны и переругивался с нею, появились льняные начесы, и у Аркадия по-крестьянски взыграло сердце: авось натянет дождя. Но к радости сразу же прибавилась и тревога: догадается ли Фаина сложить сено в стог? Фаина не Гелька. Это та глянула-зыркнула вверх и сразу все поняла, а Фаина в лесном поселке выросла – откуда ей в крестьянской грамоте разбираться?
Аркадий вывел своего коня из сарая – старый, много лет служивший велик – и покатил на пожню.
Луга у них начинаются сразу за деревней, вверх по реке, а это значит, что ему, живущему в нижнем конце, надо проехать через всю деревню, а вернее сказать, через деревенское кладбище.
Была, была Лысоха, одно время даже колхозную контору имела (тридцать пять домов своих да двадцать семь в соседнем Радове – чем не колхоз?), а в войну и после войны сколько мяса, сколько молока давала государству! А потом начали мудрить, начали укрупнять да разукрупнять – люди дай бог ноги: кто в леспромхоз, кто в город, кто куда, а потом уж и совсем черт-те что – неперспективкой объявили.
Четыреста годов перспективкой была, четыреста годов Лысоха здравствовала (Аркадий сам это вычитал в одной книжонке, когда в больнице лежал) – и вдруг команда: сматывай удочки, вытряхивайся из своего дома. Да, скот перегнали в Горки, школу прикрыли, лавку прикрыли – как жить?

Аркадий восстал. Аркадий, самый худявый мужичонка в Лысохе (в смысле здоровья, конечно), уперся ногами и руками: не брошу родную деревню, сдохну, а с места не сдвинусь. И первой опорой его, первой помощницей в борьбе за родную Лысоху – они так и выражались иной раз, чтобы пожарче раскочегарить себя, – была Гелька. К примеру, тот же ларек. Как жить без хлеба? Не будешь же каждый день ездить за семь верст в Горки. «Ничего, папа, наши отцы-матери пекли сами, и мы печь будем». И пекли. Фаина по этой части всем специалистам специалист.
А кино взять. Ведь у всех этих районных прижимщиков, которые Лысоху подвели под монастырь, какой главный козырь? Культура. Дескать, малым деревням культуры дать не можем. Кино, телек там и все такое. «Будет у нас, папа, кино, – сказала Гелька. – Добьемся». И добились. Написали в район, написали в область – разрешили пользоваться старыми кинокартинами. И Гелька еще три дня назад крутила «Чапаева» (специально в школе выучила киношное дело). Крутила в клубе, хотя, конечно, для ихней семьи да для Орефьевны можно было и не открывать клуб. Но разве Гелька согласилась бы такое важное мероприятие (тоже ейное словечко!) у себя в доме проводить?
Клуб в Лысохе, неказистый четырехстенок с сенцами, поставлен каких-нибудь двенадцать лет назад, еще при жизни Тони, и это была единственная во всей деревне постройка, не считая, конечно, дома самого Аркадия и Орефьевны, которая сохранилась в целости. А все остальные…
Большая ли эта радость – разглядывать рот у старой старухи? Ни единого здорового зуба. Одни старые коренья торчат. Так вот такая сейчас была и Лысоха. Все мало-мальски годявые дома увезены. Одни в Горки, другие в райцентр, третьи еще куда-то. А осталось старье да гнилье, заросшее буйным ельником крапивы.
И Аркадий ехал по деревне, сцепив зубы, не глядя по сторонам. А за деревней для него началась новая пытка – луга.
Раньше сена у них на этих лугах было невпроворот. Свой скот кормили и еще в Горки всю зиму возили. А сейчас что? Стожок там, стожок тут – пожни подменили, что ли?
Нет, «передовой» метод уборки, так сказать, по последнему слову науки делают. Середину у луга выстригут, а в кулиги, в кусты, в залузья (а там главные сена) и не заглядывают. Вот вам и результаты – два-три стожка на всем лугу.
Участок Аркадию выделили неблизко – за четыре километра от деревни, за Фалькиным ручьем, который и пехом-то не скоро возьмешь (завалило ольшаником), а с велосипедом он и подавно намаялся.
На пожню выбрался весь мокрый, от пота глаза ослепли, а когда огляделся вокруг – где Фаина, где девки? Шесть копешек, шесть грибков свежего сена на выкошенной пожне, ветерок слегка треплет сухое, еще не улежавшееся сенцо (может, и в самом деле соберется дождь), а куда девались сами сеноставы?
– Эге-гей! Давай сюда!
Он кричал, сложив руки трубой, в одну сторону, кричал в другую, в третью – никто не отозвался.
Все понятно, со вздохом сказал себе Аркадий, укатили домой. И укатили берегом, потому и не встретил по дороге. Да, девки приступили: мама, пойдем рекой, хоть выкупаемся; а мама и растаяла: любит, когда его дочери называют мамой.
Аркадий в нерешительности поднял глаза к небу. Льняные начесы не стали гуще. И вообще мало похоже, что из них родится дождь. А с другой стороны, кто может наверняка сказать, что на уме у бога?
Больная нога ныла. От усталости? От предчувствия погоды?
Нет, нельзя до завтрашнего дня оставлять сено в копнах. Всякое может быть. И он, отвязав от багажника велосипеда топор, пошел рубить стожары.
7
Какая это работа для здорового мужика – шесть копешек сухого сена скидать в стог? Не работа, а разминка. А он проваландался целых четыре часа. Разломило больную ногу, криком кричит: не могу. Да и с головой что-то неладно сделалось – сколько раз прикладывал ко лбу мокрую тряпицу.
В общем, он выехал домой, когда уж вечерело, и на душе у него было слякотно.
Нет, нет, без Гельки ему не воевать за Лысоху. Силенка-то, правда, кое-какая еще есть, весной в районной больнице авторитетно сказали: можно жить, ежели режим выдерживать. А кто костер в нем будет раздувать? Фаина да девки и раньше-то в сторону Горок поглядывали – надоело жить в глуши, без людей, без электричества, – а теперь, когда Гельки нет, с утра до ночи будут зудить: папа, поедем в Горки… Папа, поедем в Горки…
Гелькой, Гелькой он держался. И не только летом, а и зимой. Зимой из Горок на выходной прибежит – как солнце, как весна ворвется в избу. На всю неделю заряд. Да и летом – что за жизнь без Гельки? Кто съездит за газетами в Горки! А Гелька взяла за правило: ни дня без свежих газет! И вот дождь ли, ветер, устала, нет, хочется не хочется – поехала. В лодку села, мотор завела – «вперед за политикой!».
Кое-как дотащившись до старых полевых ворот, за которыми начиналась деревня, Аркадий слез с велосипеда: отказывается работать больная нога. Да надо и успокоиться. Нельзя в таком вот разобранном виде заявляться домой, когда там и без него вой стоит.
Привалившись спиной к одному из столбов, оставшихся от порушенных ворот, Аркадий попробовал было представить свою жизнь без Гельки (надо же в конце-то концов трезво взглянуть на дело) и сразу же сплюнул. Ничего не получалось без Гельки. Трех дочерей нарожал, три дочери родные по крови, по плоти, а разве они заменят Гельку? Кто из них хоть раз по-настоящему согрел отцовское сердце?
В деревне темнота стала заметно гуще – похоже, и в самом деле собирается дождь, – и он набил же себе шишек! Деревни нет, домов нет, изгородь давно пропала, а он на каждый кол, на каждую жердину натыкался. Наконец он выбрался из мрака, глаза укололи хрупкие золотые лучики, которые венчиком разбегались от лампешки в кухне, подъехал к крыльцу.
Что такое? Музыка в доме?
Девки на всю катушку врубили приемник. Этим все равно. У этих душа ни о чем не болит – было бы только весело…
Закипая от злости, Аркадий начал заталкивать велосипед в угол между крыльцом и стеной кухни (не хотелось тащиться в сарай), и вдруг ему почудилось, что в незанавешенном окне мелькнуло Гелькино лицо.
Какое-то время он стоял с закрытыми глазами (сердце подкатило к самому горлу – не дыхнуть), затем выпустил из рук все еще теплое железо руля и подошел к окошку.
Кухня ходила ходуном – от музыки, от скачущих, обезумевших от радости девок, Фаина и Орефьевна тоже не аллилуйю пели, но он в эти минуты видел только одну ее, Гельку. Гелька улыбалась. Улыбалась мачехе и Орефьевне, улыбалась тормошившим ее сестрам, но черный-то глаз ее, настороженно, по-птичьи скошенный к входной двери, не улыбался. «Меня ждет», – догадался Аркадий.
За домом отчаянно заливался пес – не иначе как выяснял свои отношения с новой кошкой Орефьевны, – по-прежнему грохотал в доме приемник, а он, обхватив голову руками, сидел на скамейке под окном, на которой любил вечерком выкурить сигаретку, и мысленно говорил себе: боже мой, боже мой, какой же ты все-таки остолоп! Гелька не вернется, Гелька уехала насовсем… Да как ты мог так худо подумать о девке? Гельку, самого близкого человека, не знал… Дак что же ты вообще-то знаешь-понимаешь?…
Наконец он встал, выбрался из своего укрытия, поднялся на крыльцо и опять задумался. Задумался над тем, как войти в свой собственный дом.

Понравилось? Не нравитсяНравится +1

« »

Еще: Читать сказки Абрамов Федор


Нет комментариев, будьте первым