/ Поучительные рассказы и истории для детей

Дорогой камень

Здравствуй, уважаемый читатель. В рассказе «Дорогой камень» Мамин-Сибиряк описывает жизнь уральских людей его современности. Лукич как и многие другие искатели сокровищ вовсю болел золотой лихорадкой. Автор красочно изображает на что люди готовы ради легкой наживы, обличает их алчность, их вспыльчивость, их жажду сиюминутной наживы. Изображено это глазами ребенка, который также заразился найдя дорогой камень и боясь с ним расстаться. В финале писатель показывает как мальчик опомнился, увидев и услышав отца, к нему вновь вернулась совесть и он осознал, что все эти побрякушки меркнут при свете человеческого достоинства. Мы рекомендуем рассказ «Дорогой камень» Мамина-Сибиряка читать онлайн деткам более старшего возраста.

I.
По зимам бабушка Антиповна любила погреться на теплой печке. Днем она бродила по дому, а как сумерки, сейчас на печь. Заберется в тепло старушка да еще укроется старой шубейкой и начинает завидовать, лежит и всем завидует. Вон у друтих-то все хорошо, все спорится, всего много, а у нас и того нет, и этого не хватает, и пятого-десятого недостает. Лежит старушка и по пальцам высчитывает разные недостачи.
— Вон у кумы Матрены какая заячья шубейка выправлена, то-то теплая да легкая. В самый бы раз мне такую-то шубейку. Вышла бы на улицу, присела на завалинку… И людей бы посмотрела, и словечком перекинулась, а теперь только и всего ходу, что с печи на полати.
Потом бабушка припомнила, что у соседа Егора новую баню поставили, а за рекой, у свата Трофима, купили третью лошадь. «Вот у нас так всего-то одна лошаденка, да и та ничего не стоит, ежели правду говорить; потом службы надо бы поправить: амбар валится, сено гниет от худой крыши»… Все привыкли к ворчанию старушки, и никто с ней не спорил, а дед Степан все поддакивал:
— Так, так, старуха… Все надо завести: и лошадь, и заячью шубу, и крышу новую. Мы уж этак все сообразим. Ты еще про кисель забыла; ведь любишь кисель есть?
— Уж какой у нас кисель, — жалобным голосом отвечала с печи бабушка. — Хлебушка есть, и то славу Богу.
Семья Четвериковых была небольшая: старик со старухой, старший сын Иван с женой, вдовая дочь Акулина с ребятами да подросток Никита, сын Ивана, мальчик лет двенадцати. Настоящих работников в семье был один Иван, а за столом садились сам-восемь. Трудненько приходилось семье, но голодом пока не сидели. Все дело было в том, чтобы поднять ребят на ноги, а тогда уж все пойдет по-другому. Богатство каждого крестьянского дома — в его живой, рабочей силе, а одному Ивану трудно было управляться, и хозяйство шло так себе. Хорошо тем семьям, в которых три-четыре работника, — тут всякая работа спорится, а один работник — все равно один!..
Большак Иван не отличался разговорчивостью, да и некогда ему было разговаривать. В избу он приходил только есть и спать. Маленький Никита уже во многом помогал отцу и постепенно усваивал отцовский характер.
Раз, когда бабушка Антиповна особенно разворчалась, мальчик тоном большого человека ей заметил:
— Што-то, бабушка, все-то ты жалуешься? А ведь это грешно… Слава богу, и сыта, и одета, и лежишь в тепле, чего же тебе еще нужно?
— Верно, Никитка, — похвалил отец. — Да, правильно…
— Верно-то оно, верно, — заступился за бабушку дедушка Степан: — а только и верное слово тоже к месту говорится… Да и яйца курицу не учат… Ты это помни, Никишка.
Старик любил свою старушку, и ему было обидно, что внучек, по ребячьей глупости, оговорил бабушку, а сын Иван его же еще хвалит. Не дело это, когда старших не уважают. Конечно, иногда старуха и напрасно ворчит, так все уж старухи одинаковы. Дедушка Степан даже пожалел, что не надрал Никишке висков. Даже вот бы как следовало.
В общем, семья жила дружно, без семейных ссор и неприятностей, за исключением выживавшей из ума бабушки Антиповны, которая время от времени начинала заговариваться. Ей точно во сне мерещилось какое-то неосуществившееся богатство, какая-то другая жизнь, и ее ворчанье волновало других, хотя все и знали, что старуха иногда и заговаривается, как будто не от ума.
Сына Ивана бабушка Антиповна как-будто немного побаивалась, а когда его не было, заводила свои речи. В последнее время у нее только и было разговора, что о «струганцах», как называли крестьяне кристаллы горного хрусталя, полевого шпата, раух-топаза, аметистов и других драгоценных и полудрагоценных пород;
в этих случаях она обращалась почему-то непременно к внучку Никите.
— У нас в Мурзинке сколько народу от струган-цев хлеб ест, — наговаривала старушка. — И не то што мужики, а и бабы, и малые ребята. Тут уж Господь кому пошлет какое счастье… Мужик-то и силен, камни ворочает, а счастье-то в другой раз младенчику подвернется. Вон у кузнеца Евтиха девочка какой аметист нашла. Ей-то заплатили десять целковых, а потом, сказывают, в городе продали камень-то за четвертной билет. Вот это какое дело!.. Ну-ка, заработай десять-то цалковых. Другая баба целую зиму бьется над пряжей да над тканьем, а того не будет.
Маленького Никиту эти разговоры о струганцах волновали. А в самом деле, если бы найти аметист или тяжеловес?. В Мурзинке многие занимались этим делом в свободное зимнее время, особенно в Великом посту. И многие находили хорошие камни. Разговора о таких счастливцах было достаточно, при чем молва, конечно, преувеличивала ценность каждой находки в несколько раз, что доходило иногда до смешного. Но отец Никиты никогда и слышать не хотел о том, чтобы заниматься добычей струганцев.
— Это не работа, а одно баловство, — объяснял он коротко. — Ежели я всякую другую работу буду работать, у меня всегда верная прибыль, а тут один нашел, а десять даром землю рыли. Какая же это работа?
Степенный мужик Иван не любил слушать и разговоров о струганцах, как пустую и вредную болтовню, и бабушка Антиповна при нем старалась не говорить о камнях. Для нее был праздник, когда заходил к ним Лукич, дальний родственник. Он всегда приносил какую-нибудь интересную новость. Это был коренастый черноволосый мужик, лет пятидесяти. Он всегда входил в избу, как-то крадучись, точно боялся чего; Иван его не любил, как человека, по его мнению, пустого и легкомысленного, который, время от времени, отбивался от настоящей крестьянской работы. И бабушка Антиповна частенько ворчала на него, но не могла сердиться. Лукич знал, кажется, решительно все на свете и приносил самые последние новости. Лукич был помешан на струганцах и всю жизнь мечтал о том, как он найдет такой камень, что сразу разбогатеет.
— Ведь тут все дело в счастье, — объяснял он, повторяя одно и то же тысячу раз. — Как нашел камень, и конец. А там уж пойдет все само собой, как по маслу.
У Лукича всегда было на примете какое-нибудь самое верное местечко, которое должно было его обогатить, но каждый раз что-нибудь мешало, обыкновенно, самые пустяки: заяц через дорогу перебежал, женщина попалась навстречу и т. п. Лукич в последнее время начал обращаться за советом к разным знахаркам, что стоило ему не дешево.
— Тут спроста ничего не поделаешь, — объяснял Лукич каждую новую неудачу. — Все, брат, от ума…
— Вот у тебя разума-то и не хватает, — шутил над ним Иван.
— А вот погоди…
— И то ждем…
— Теперь-то вам смешно, а как бы я над вами не посмеялся. Да…

II.
Село Мурзинка давно получило известность и даже славу, как место добычи драгоценных камней. Оно расположено на восточном склоне Урала, хотя и в значительном отдалении от главного горного массива. Настоящих гор здесь уже нет, а встречаются только отдельные холмы, ничего особенного по своему внешнему виду не представляющие. Кругом стелются крестьянские нивы, поля и покосы, отдельные лесные островки попадаются только изредка, и в общем получается одна из тех мирных земледельческих картин, которых в губерниях средней полосы России сколько угодно. А между тем, Мурзинка известна всему свету, благодаря своим «самоцветам» и «струганцам», какими она снабжает всю Европу уже более ста лет. Особенной славой пользуются мурзинские аметисты и благородные топазы (тяжеловесы) цвета морской воды, а затем идут бериллы разных цветов, турмалины (по местному—шерл)***, раух-топазы и горные хрустали. Но, кроме Мурзинки, все эти камни добываются и по другим деревням, как Южакова, Сарапулка, Алабашка, Корнилова и Сизикова. За Мурзинкой, все-таки, до сих пор остается главная слава, и в торговле особенно ценятся именно «мурзинские камни», хотя добывается их уже около Мурзинки с каждым годом все меньше и меньше.
Всех дворов в Мурзинке насчитывали около двухсот. Они расположились по правому берегу р. Нейвы; на другом берегу было тоже несколько изб. Место, в общем, довольно красивое, особенно левый берег, где высилась лесистая горка Тальян. Эта горка получила свое название от мастеров-итальянцев, которых в прошлом столетии русское правительство прислало в Мурзинку для разработки копей драгоценных камней. И сейчас еще кое-где сохраняется название «тальяшки», как называли крестьяне все камни, разыскиваемые итальянскими мастерами. Работы на горе Тальян с перерывами ведутся и по сейчас. Нет-нет, и пройдет, неизвестно откуда, слух, что на Тальяне нашли новую «жилу», и все охотники до леткой наживы бросятся туда. Эта гора Тальян в народном воображении приняла характер какого-то заколдованного, таинственного места, где счастье давалось в руки только счастливым избранникам.
— Нет, брат, она, гора, вот как заворожена, — уверял всех Лукич. — Не всякого пустит… Тысячи человек пройдут и ничего не увидят, а один человек пошел, и все нашел. Особенная гора…
Маленький Никита верил этому безусловно, хотя летом с другими ребятами постоянно бегал на Тальян отыскивать по старым отвалам забытые рабочими струганцы.
Как добывание драгоценных камней, так и торговля ими носили совершенно случайный характер. Все дело велось на авось, за исключением двух-трех мужичков из деревни Южаковой, которые торговали камнями постоянно. Эти хитрецы скупали камни дома за бесценок, а потом увозили их в Екатеринбург и продавали каменным мастерам. Лукич завидовал им, и пробовал сам расторговаться, но его опыты в этом направлении кончились плохо, хотя он и не терял надежды. Причина всех неудач, по мнению самого Лукича, заключалась в том, что у него не было наличных денег для покупки товара, а приходилось брать у знакомых мужиков в долг.
— Ежели бы я на наличные брал товар, так и поставил бы цену, какую захотел, — объяснял Лукич. — Вон южаковские скупщики так и делают: дома-то купят за двугривенный, а в городе продадут за два цалковых. Очень даже понимаем… И я бы так-то делал, кабы деньги. А теперь мне мужички ставят цену, какую захотят, а там уж и наживай как знаешь.
— Ты деньги сперва копи, — смеялся Иван. — Южаковские-то тоже когда-нибудь с грошика расторговались.
— Знаем мы, как они расторговались, — сердился Лукич.
— Знаешь, да, видно, плохо, — поддразнивал Иван. — А по моему, жадности в тебе уж очень много, вот дело и не клеится. Ты все сразу хочешь разбогатеть, а ты делай наоборот, потихоньку да полегоньку. Тихий воз будет на горе…
— Я не умею? — злился Лукич. — Сделай милость, еще других поучим, как на свете жить. Утрем нос южаковским мужичкам.
Собственно говоря, Лукич имел полную возможность повести дело не хуже других, но, попав в город и продав удачно несколько камней, он с радости начинал кутить, и пропивать не только свои барыши, а и чужие камни. Об этом он не рассказывал дома, а говорил, что его обокрали дорогой. Доверявшие свой товар мужики в следующий раз уже не давали Лукичу ничего, да еще прибавляли:
— Нельзя тебе торговать, Лукич, потому, как уж очень городские воры тебя полюбили…
— Братцы, да я… Вот сейчас провалиться! — клялся Лукич, неистово колотя себя в грудь и бросая свою рваную шапку оземь. — То-есть, кажется, я ли не старался для вас же!..
В последний раз с Лукичем в городе вышла совсем скверная история, из-за которой он чуть-чуть не попал в тюрьму. Дело в том, что его научили ходить по гостиницам, где останавливались проезжающие, и продавать вместо камней граненые цветные стеклышки. Сначала дело, было, пошло, а потом Лукич попался: пожаловалась проезжающая.барыня», купившая стекло за драгоценный камень, и Лукич должен был бежать. Теперь ему нельзя было и глаз показать в Екатеринбург.
Об этой истории в Мурзинку дошли темные слухи, но хорошенько никто ничего не знал, и над Лукичем даже не подшучивали. При продаже драгоценных камней дело не обходилось без плутней. Обманывали и продавцы, и покупатели, и это как-то вошло даже в обычай.
— Хорошее дело, нечего сказать, — язвил Иван. — Только и живете плутовством.
— «Не обманешь, не продашь», говорится в пословице, — оправдывался Лукич.
— От плутовства, все равно, толку не будет…
В последнее время Лукич поневоле принужден был отказаться от мысли быстрого обогащения в городе и довольствоваться тем, что мог добыть у себя дома. Камни обыкновенно добывались в свободное от крестьянской работы время, т.-е. зимой, главным образом, в Великий пост. Городские скупщики драгоценных камней, конечно, знали это, и начали приезжать на место добычи камней сами. Лукич ловил их где-нибудь на дороге и тащил к себе в избу.
— Уж я вам предоставлю все вот как, — клялся он на все лады.—Уж я-то знаю достаточно насчет само цветов. Побольше всех других прочих.
Получалась двойная выгода и от постоя, и от продавцов. Не все знали толк в камнях, и Лукич пользовался случаем то там, то здесь.
— Уж, кажется, я стараюсь для всех! — объяснял он. — В ножки должны мне кланяться, ежели говорить настоящее. Да ежели бы мне деньги, то я бы, кажется, не знаю, что сделал… да. Тогда бы вот как за мной ходили все…
Нужно отдать справедливость Лукичу, что он каким-то чутьем угадывал, когда кто-нибудь находил хороший камень, и являлся первым покупателем. Счастливый находчик, обыкновенно, скрывал от всех свою радость и делал вид, что не понимает, о чем заговаривает Лукич. Происходила маленькая комедия, которая заканчивалась так:
— Да ты-то о чем хлопочешь, Лукич? Ведь, денег у тебя нет, — значит, только время даром теряешь.
— Деньги?!. Тьфу! — вот что такое деньги. Прямо сказано: не с деньгами жить, а с добрыми людьми… А нужно денег, — сейчас найдем, сделай милость.
— Не положил, — не ищи, Лукич.
Но отвязаться от Лукича было довольно трудно, и он, так или иначе, добивался своей цели и, как говорил, «высватывал» камень.

III.
Зима вышла тяжелая. Сначала долго не было снегу, а потом стояли ветры, сдувавшие падавший снег с полей. Это была плохая примета. Старики покачивали головами, предсказывали неурожай. Да и прошлое лето хлеб родился не совсем хорош, и не у всех хватило его даже до весны, как у Четвериковых. Целую зиму велись невеселые разговоры о хлебе. Ивану пришлось искать работы где-нибудь на стороне, и он вскоре после Рождества нанялся возить дрова в Петрокаменский завод. Надо же было как-нибудь жить.
Дома оставались только женщины, старики и дети. Во всей Мурзинке не горевал один Лукич.
— У меня урожай о Великом посту, — хвалился он. — Вот ужо приедут екатеринбургские скупщики, — у Лукича и хлеб. От нас еще останется…
Лукич по-прежнему заходил к Четвериковым и все толковал о самоцветах. Теперь некому было спорить с ним, а дедушка Степан только вздыхал и качал головой, слушая болтовню Лукича.
— Что же, пожалуй, ты получше других обернешься, — заметил Лукичу старик, — нынче вот как будут мужички камни обыскивать. Всякий есть хочет.
— Вот то-то и есть, дедушка. Хочешь, я тебе одно местечко укажу. Вот какие самоцветы обыщем: отдай все и мало. По рукам, что ли?
Дедушка Степан долго не решался, потому что приедет Иван, узнает все и посмеется над стариком. Но, с другой стороны, донимала бабушка Антиповна, которая день и ночь пилила:
— Вон Ермиловы нашли тяжеловес рублей на двадцать, — повторяла она со слов Лукича. — У Суминых девка нашла огромный аметист… Кривой Егор за рекой нашел тоже, да не сказывает. Мало ли людей от самоцветов хлеб едят.
Лукич, со своей стороны, хлопотал о том, чтобы вытащить на работу маленького Никиту. Ему сказала какая-то гадалка, что счастье ему найдет «младенец», и таким младенцем для Лукича сделался Никита. Другие ребята как-то не подходили, а этот в самый раз. Лукич очень внимательно всматривался в свежее личико Никиты, пухлое еще детской полнотой, в его светлые детские глаза, и про себя решил, что это и есть самый настоящий младенец. Вот только бы уломать упрямого старика.
Наконец, дедушка Степан сам сказал Лукичу.
— Но где у тебя спрятаны самоцветы-то? ужо веди… Только уговор, чтобы никто не видал.
— Да уж сделай милость, комар носу не подточит. Я-то вперед уйду по дороге на Тальян и подожду за леском, а ты с Никитой будто за дровами. Возьмите саночки, топоришко, ну, а настоящую снасть я уже приготовлю сам.
Дедушка Степан, против ожидания, не стал спорить относительно Никиты. Оно еще, пожалуй, и лучше для отвода глаз: поехал старик с внучком в лес за дровами, только и всего.
— Дома-то смотри, никому ни гу-гу, — наказывал Лукич. — Особливо, чтобы бабы как-нибудь не пронюхали. Все дело тогда брось… У меня сколько таких-то случаев бывало, очень хорошо понимаю, что и к чему.
Как все искатели камней, Лукич отличался суеверием. У него на всякий случай была своя примета, а большинство примет, как известно, не к добру. Дедушка Степан тоже верил в приметы и знал, что хорошо и что худо.
— Ну, меня-то ты не учи, — заметил он Лукичу обиженным тоном. — Пожалуй, побольше тебя понимаю…
— Да я ведь дедушка, так, к слову…
Старик с вечера сказал дома, что утром с Никитой пойдет в лес за дровами…
— Да ведь у нас есть дрова, — удивилась жена Ивана.
— Теперь есть, а потом не будет, — сердито ответил старик.
Из всей семьи одна бабушка Антиповна догадывалась, в чем дело, и это огорчало дедушку Степана. Старуха молчала и не подавала вида, что понимает что-нибудь. Она знала мужицкие приметы. Утром, когда дедушка собрался в дорогу, она притворилась, что слит.
«Ох, дал бы Господь удачи, — думала она. — Вон другие-то как деньги обирают».
Дедушка поднялся рано, чтобы выйти на дорогу до свету. Никита был рад идти в лес и собрался живо.
— Ну, идем… — торопил старик.
Они вышли из дому, когда еще было темно. Дедушка шагал вперед, а Никита шел за ним, таща за собой «дровешки», как называют на Урале маленькие саночки. Кое-где в избах уже светились огоньки, это затопили бабы свои печи. Дедушка несколько раз оглядывался, когда шли по улице. Было холодно, и снег хрустел под ногами. Потом дедушка повернул под гору, к реке Нейве.
— Мы это куда? — спросил, начинавший зябнуть, Никита.
— А в лес… — угрюмо ответил старик.
Была вторая неделя Великого поста, и уже навертывались ясные солнечные дни, когда крыши у домов обрастали ледяными сосульками. Зимняя дорога днем делалась рыхлой, а за ночь покрывалась ледяной корой. Никита начинал зябнуть, после тепла в избе, и старался согреться, поскакивая с ноги на ногу. Дедушка ничего не замечал, ускоряя шаги. Он старался поскорее выбраться из деревни.
Они перешли по льду Нейву, прошли по улице, которая была за Нейвой и очутились за околицей. Старик облегченно вздохнул. Все прошло благополучно. Не встретили ни одной души. Он особенно боялся переходить через реку, куда утром бабы ходили за водой. Перешла бы баба дорогу, и ворочайся домой; все равно, толку бы не было.
Лукич ждал их за околицей. Он тоже был с дровешками, на которых были привязаны железный лом, кайло (кирка)*** и железная лопатка. Дедушка Степан сделал вид, что удивился этой встрече.
— Ты это куда наклался, Лукич?
— А так… по разным делам, дедушка.
Лукич ласково потрепал Никиту по плечу и заметил:
— Ну, что, мальчуга, холодно? Ничего, согреемся…
Когда они тронулись в путь по узенькой дорожке, по которой зимой возили в Мурзинку сено и дрова, начало светать. В лесу было как-будто теплее, потому что не хватало ветром. Они прошли лес, ускоряя шаги.
И Лукич, и дедушка Степан все оглядывались и прислушивались, как бы кто не догнал из Мурзинки. Когда подъем в гору кончился, и дорога повернула вправо, под гору, Лукич остановился, что-то сообразил и сказал:
— Нам направо, дедко…
Они свернули и побрели прямо по снегу. Впереди шел Лукич, за ним дедушка Степан, позади всех Никита. На горе снег был не глубок. Никита начал догадываться, куда они идут, но не спрашивал. Он теперь понимал, почему дедушка торопился и оглядывался всю дорогу.
— Здесь… — заметил Лукич, останавливаясь у большой снежной кучи.
Это было недалеко от лесистой вершины горы, в мелком сосновом леске. Лукич обошел лесную кучу, разрыл снег в двух местах лопатой и еще раз сказал:
— Здесь.
Он перекрестился и начал разгребать снег. Под верхним слоем оказалась настилка из хвороста. Когда Лукич разобрал ее, под настилкой открылась глубокая яма. Дедушка в это время успел развести огонек и сказал Никите:
— Ты пока погрейся около огонька… Замерз, поди?
— Нет, ничего. Только руки зябнут…
Лукич тем временем спустился в яму, цепляясь руками и ногами по выставлявшимся камням. Яма имела неправильную форму и походила на громадную щель. Вскоре Никита увидел слабый огонек, затеплившийся на самом дне ямы, это Лукич засветил захваченный с собой сальный огарок.
— Давай кайло! — крикнул он из ямы.
Дедушка осторожно спустил кайло и, присев на корточки, начал прислушиваться к глухим ударам. Затем он спустился туда сам…

IV.
С час работал Лукич в яме, а потом вылез оттуда и вынес «знаки», т.-е. куски кварца с вкрапленными в них кристаллами горного хрусталя. Дедушка Степан внимательно осмотрел их и только покачал головой. Знаки были плоховаты.
— Это ничего, — объяснил Лукич. — Это только сверху, а дальше лучше пойдет. Вот сам увидишь.
Лукич потом спустился вместе с дедушкой Степаном, и Никита долго слушал, как гудела мерзлая земля под ударами мерзлого лома и кайла. Ему надоело одному сидеть наверху, и он обрадовался, когда дедушка вылез из ямы и сказал:
— Ну, теперь твое счастье, Никита… Полезай к Лукичу в яму. Да вот возьми с собой мешок и веревку…
Никита начал спускаться, цепляясь за выступы камней. Лукич ждал его внизу и схватил за ноги, помогая спуститься с последнего выступа. Яма была глубиной сажен в шесть и шла вниз не прямо, а около выступов скрытой в земле скалы. На самом дне яма была шире. Сальный огарок едва освещал неправильно окопанные стены. Лукич работал в одной рубашке, и волосы от пота прилипли у него на лбу отдельными прядями.
— Тепло, брат, здесь. — объяснил он, ласково хлопнув Никиту по плечу. — Вот как согреешься.
Никита осматривался крутом и никак не мог понять, где тут могли быть самоцветы: с одной стороны — сплошной голый камень, а с другой — сплошная глина. Лукич понял этот немой вопрос, подвел его к боковой выработке и указал на белые камешки, кое-где блестевшие в глине.
— Видишь? — спрашивал Лукич.
— Вижу… Скварец(Рабочие на Урале часто коверкают слова по-своему, особенно на промыслах, и говорят вместо кварц-скварец, вместо колчедан — колчеган и т. д.
)*** — тоном большого ответил мальчик.
— Вот это самое и есть. Значит, это и есть самая жила. Самоцветы-то около кварца. А видишь, вон желтые камни, это полевой шпат. Для нас это самый приятный камень, еще лучше скварца. На скварце аматисты, а на шпате все другие самоцветы и тяжеловесы, и бериллы, и шерлы разные, и смоляки (Смолянки—дымчатый горный хрусталь)***, одним словом, всякого сословия камень…
Добытая из боковой впадины земля была сложена в одну кучу, и Лукич заставил Никиту набивать этой землей мешок. Когда мешок был полон, сверху дедушка- Степан спустил веревку и на ней вытащил мешок с землей.
— Ну, Никита, старайся…— проговорил Лукич, залезая на четвереньках с кайлом в боковую выбоину.
Поработав с час, мальчик тоже почувствовал себя так тепло, что должен был снять шубенку.
Время от времени Лукич присаживался на уступ камня отдохнуть, свертывал «цигарку» из газетной бумаги и что-нибудь рассказывал.
— Над этой ямой, Никита, лет с тридцать, как бьются. Тут артелей до десятка поработали, и все напрасно. Так, знаки есть, поманивает как-будто, а настоящего ничего. Поработают и бросят… Сказывают, что зарок есть, а какой такой зарок, неизвестно.
— А кто же положил на яму зарок?
— Тоже неизвестно… А только это уж верно.
Потом Лукич сообщил целый ряд всевозможных примет, как ищут камни.
— Это ведь не дрова рубить, — камни-то искать, — объяснял он, попыхивая своей цигаркой, — Самоцвет тоже к рукам. Надо его умеючи взять… да… А главное: нашел —молчи, потерял — молчи. Совсем особенное дело.
Так они проработали вплоть до обеда. Никита страшно проголодался и все ждал, когда дедушка кликнет сверху. А Лукич все работал, не замечая времени.
— Лукич, я есть хочу…— признался, наконец, Никита.
— Ага, вот оно куда пошло! — удивился Лукич. — И то, братец ты мой, пора… Ну, пошабашим пока.
Они вылезли из ямы. Дедушка Степан сидел около огонька, над которым висел небольшой железный котелок с варевом. Из дому была захвачена крупа и картошка, и кушанье было готово. Никита с жадностью смотрел на котелок и думал, что он один съел бы таких три котелка.
— Эх, ежели бы толкнуть в похлебку две луковки да маслица, — жалел Лукич, попробовав варево.
— Ничего, и так съешь, — ответил сердито дедушка. — Не с чего лакомиться-то!..
— Погоди, дедушка, не ворчи! Будет и на нашей улице праздник, дай срок.
Никита, кажется, еще никогда не ел такой вкусной похлебки. Лукич смотрел на него и ухмылялся. Ели все поровну, ложка за ложкой, при чем дедушка и Лукич под конец начали брать понемногу, оставляя свою долю Никите.
— На вольном воздухе, оно вот как хорошо естся, — заметил Лукич, облизывая свою ложку, что означало, что он сыт, — себя бы, кажется, в другой раз съел…
После обеда Лукич закурил опять свою цигарку, а потом вытащил из кармана добычу сегодняшнего дня. Никита удивился, когда он успел припрятать камни. Тут были и горные хрустали, и раух-топазы и два аметиста. Лукич разложил камни на поле кафтана и, прикинув в уме, объявил:
— На цалковый-рупь заробили…
— Еще меньше, — сомневался дедушка Степан.
— Верно тебе говорю. Вот только приедут из города скупщики, сам увидишь.
Дедушка Степан только вздохнул. Когда еще скупщики приедут, да что еще дадут, на воде вилами писано. Дедушка, вообще, плохо доверял болтовне Лукича, а теперь в особенности: и язык без костей, и такие особенные люди есть, которые на словах, как гуси на воде.
После обеда немного отдохнули, а потом еще поработали часа два. День зимний короткий, и скоро начало уже темнеть. Дедушка Степан, для отвода глаз, нарубил в дровешки березовых длинных поленьев, и все отправились домой. В Мурзинке уже мигали огоньки, когда они по льду переходили Нейву. На этот раз им попалась навстречу какая-то баба, и Лукич сердито отплюнул в левую сторону.
Никак не сообразишь с этими бабами, — жаловался он. — Ну, што ей стоило пройти раньше нас, али попозже немножко. Ведь ей-то все равно… Баба она и есть баба.
Дедушка Степан послал Никиту домой одного и велел сказать, что сам ушел по делу к старосте. Никита боялся, что дома будут его расспрашивать, где они были с дедушкой, что делали и т. д. Но, к его удивлению, никто и ни о чем не спросил, точно так и все должно было быть. Только мать спросила, улыбнувшись:
— Что, проголодался, поди, с работы-то?
Никита хотел есть, но домашняя еда уже не была такой вкусной, как в лесу.
С этого дня началась работа в яме. Они уходили затемно, работали целый день и возвращались домой, когда начинало темнеть. В деревне уже знали, что они «ищутся», и посмеивались, как над новичками: «вот ужо Четвериковы сразу разбогатеют», дедушка Степан на старости лет пошел чужого счастья искать», и т. д Никто не удивлялся, что ищет самоцвет Лукич, этот уже совсем отпетый по части камней!..

V.
Так они проработали целую неделю. По-прежнему все самоцветы, которые должны были обогатить компанию, оставались еще в земле. Попадалась разная мелочь, да и ту еще нужно было продать. Дедушка Степан не выражал ничем своего недовольства и только вздыхал. Лукич считал своим долгом оправдываться и придумывал всевозможные причины, мешавшие успеху такого верного дела.
— Уж тут есть причина, меня тоже не надуешь! — уверял он дедушку Степана и даже лукаво подмигивал. — Не-ет, брат, шалишь… Лукича не проведешь. Куда им деваться, самоцветам?
— Известно, некуда, — соглашался дедушка Степан. — Сколько их есть в земле, все наши с тобой.
— Вот-вот, мы их достигнем… Сколько ни попрячутся, а будут наши. Верно говорю, дедко. Уж кажется, вот как стараюсь…
Около ямы вырос желтый холмик свежей земли, а внизу ямы Лукич заложил забой, т.-е боковую галлерею или, на горно-заводском языке, штрек. Чтобы земля не обваливалась, сверху был устроен из деревянных плах потолок, подпертый деревянными стойками. «Жила» уклонилась в сторону, и Лукича огорчало, что она начала расщепляться, т.-е. разбилась на несколько меньших прожилков. Это был плохой знак.
— Самое приятное, когда жила раздуется пузырем,— объяснял Лукич. — Тут сейчас тебе и пойдут камни гнездами. Вот бы натыкаться на такое гнездо, сразу бы все оправдали. В другой раз самоцветы точно в шапке лежат, ежели гнездо выпадет.
— Ну, вот мы шапкой и загребем все, — подшучивал дедушка Степан. — На что лучше… Иногда на Лукича нападало молчаливое отчаяние. Он вылезал из ямы, бросал свою шапку на снег, садился к огню и курил одну цигарку за другой до одурения. В таких случаях дедушка Степан начинал его уговаривать: что же, и у других не слаще; вон, Парфеновы третью неделю бьются над своей ямой; у Седельниковых всю работу водой затопило, да мало ли наберется «никчемной работы».
— Тоже, для нас не накладено по ямам самоцветов-то, — рассуждал дедушка Степан. —Нашел — твое счастье, не нашел — не взыщи… Такое уж земляное положение. Кому уж счастье Господь пошлет.
Малодушие Лукича, впрочем, быстро проходило, и он начинал по пальцам перечислять всех, у кого была удача. Нынче вон как южаковским мужикам повезло, зашибут копеечку, когда наедут скупщики; в Алабашке тоже аметистами хвалятся, да мало ли наберется народа, если приняться считать!.. Успокоившись, Лукич с новой энергией принимался за работу. В веселую минуту он затягивал даже песню, хотя дедушка Степан и оговаривал его.
— Чему обрадовался-то? Ты поешь, а бес радуется. Не таковское наше дело…
— Ну, не буду, — соглашался Лукич. — Это ты правильно, дедко; оно, конечно, дело особенное… Камень тоже не любит, ежели кричать: нашел — молчи, потерял — молчи.
Счастье подвернулось именно тогда, когда его совсем не ожидали. Еще утром Лукич клялся и божился, что бросит проклятую яму, и что у него уже есть другая яма на примете, где самоцветов «хоть отбавляй». Он относился к яме, как к живому человеку, и даже грозил ей кулаком.
— Ну, и оставайся тут, а мы найдем другую, — разговаривал Лукич, обращаясь к несчастной яме. — Сделай милость, найдем получше тебя…
Именно в этот день и «натакались» на первое гнездо аметистов. Дедушка Степан был наверху, а в яме работали Лукич с Никитой. Лукич с каким-то ожесточением долбил землю кайлом и, покряхтывая при каждом ударе, приговаривал:
— А вот тебе еще раз!.. А вот тебе еще два!..
Вдруг удары смолкли, и Лукич точно замер. Никита оглянулся и увидел ,как Лукич присел на корточки и что-то выцарапывал из земли прямо руками и торопливо прятал за пазуху. Когда Никита подошел к нему, Лукич даже зашипел на него:
— Шшш!..
Но мальчик уже видел, как Лукич обтирал блестевшие камешки из разбитой кайлом «щетки». Щеткой называется сросшаяся масса кристаллов, по минералогии — друза.
— Ишь ты, как угораздило! — ворчал Лукич, осторожно выворачивая из глины остатки щетки. — Ежели бы цельную добыть, куда лучше. Ах ты, грех какой вышел…
Никита сообразил, что Лукич прячет найденные камни и кликнул дедушку Степана. Старик с такой быстротой спустился на дно ямы, точно его кто бросил сверху.
— Где камни? — задыхаясь, спрашивал он.
— Какие тут камни, — сердито отозвался Лукич. — Вот щетку разбил… Ах, ты, грех какой! Угораздило же хватить кайлом прямо по щетке.
Дедушка тоже бросился к тому месту, откуда было вынуто гнездо, и принялся разбирать землю прямо руками, но больше ничего не оказалось. Потом он сердито обратился к Лукичу:
— Ты это что же? Подавай камни…
— Какие камни? — удивился Лукич.
— А вот такие…
— Дедушка, он за пазуху прятал их и в карман,— объяснял Никита, тоже начиная волноваться. — Я сам видел…
— Врешь ты все! — обругал его Лукич.
— Нет, постой!., кричал дедушка Степан, хватая Лукича за руки. — Погоде… Тоже не полагается надувать добрых людей. Вишь, что придумал… Никита, вынимай у него все из-за пазухи.
— Да ну вас, сам отдам, — заговорил Лукич. — Вот тоже навязались, подумаешь. Не видал я, что ли, камней?
— Нет, ты не виляй! — не унимался дедушка.
— Ладно… Полезем наверх, там и покажу. Отпусти руки-то, говорят…
— То-то, смотри у меня, — проговорил дедушка Степан. — Я ведь шутить не люблю…
Когда поднимались из ямы, дедушка Степан не спускал глаз с Лукича и все повторял:
— Ах, лукавец, лукавец, лукавец! Да не лукавец-ли?.. Есть у тебя стыд-то, Лукич?
Лукич угрюмо молчал, а когда поднялись наверх, он сердито начал выгружать камни из-за пазухи и из карманов. Дедушка следил за каждым его движением и считал каждый камень.
— Ну, теперь все, — проговорил Лукич, поднимая руки кверху.
— Нет, постой, лукавец, я тебя обыщу, — не верил дедушка, ощупывая его: — в глазах надуешь.
Всех камней по первому счету дедушки было тринадцать, а когда стали их пересчитывать, оказалось всего двенадцать: в то время, когда старик делал обыск, Лукич успел незаметно сдвинуть один камень ногой в снег и наступил на него. Дедушка Степан пересчитывал камни раз десять, а все-таки одного камня не хватало.
— Ты его во сне видел, — ругался Лукич. — Что я, в самом деле, вор какой?
— Ладно, зубы не заговаривай.
Лукич хотел сейчас же разделить камни, но дедушка не согласился.
— Надуешь, лукавец, — объяснил он. — Да я и толку в них не знаю, ты мне подсунешь, которые похуже. Вот ужо приедут скупщики, тогда всем гнездом и продадим, а деньги-то уж разделим правильно.
Всю дорогу домой они опять ссорились: Лукич хотел оставить камни у себя, а дедушка Степан не соглашался.
— Нет, пусть лучше они полежат у меня, — сказал старик. — Дело-то повернее будет.
— Нет, у меня вернее, — кричал Лукич.
— Обманешь, лукавец.
Когда пришли домой, то почти совсем рассорились; Лукич кричал, ругался и размахивал руками. Помирила их неожиданно бабушка Антиповна.
— Отдайте мне камни-то, — говорила она. — Уж я-то лучше вас обоих ухраню их.
Это предложение обескуражило Лукича. Он долго чесал в затылке, переминался с ноги на ногу, а потом, махнув рукой, проговорил:
— Ну, ин будь по-твоему, бабушка… Смотри, только, не потеряй.
— Да где мне их терять-то? Тоже и скажет…
Камни еще раз были пересчитаны, крепко завязаны
в тряпицу и переданы бабушке.
— Рублев на тридцать, пожалуй, будет…— соображал Лукич, продолжая чесать в затылке. — В самый раз — тридцать, уж я знаю!..

VI.
Коварство Лукича взволновало весь дом. Когда он ушел, и дедушка рассказал все, как было, все пришли в ужас, особенно бабушка Антиповна. В самом деле, не подвернись Никита, Лукич так бы и затаил все камни до последнего.
— Вот бы тебе и тридцать рубликов, — ужасалась старушка, качая головой. — Сколько это будет, ежели пополам разделить?
— Да видно, все пятнадцать рублей…
— Пятнадцать?!..
Это были такие громадные деньги, что у старушки не находилось таких слов, какими она могла бы выразить в полной мере все свое негодование. В Мурзинке, как и во всякой другой деревне, деньги ценились необыкновенно высоко. В переводе пятнадцать рублей означало и целый воз хлеба, и хорошую корову, и целую лошадь, а Лукич хотел захватить такое сокровище. Весной деньги делались особенно дороги, когда все запасы приходили к концу, и приходилось покупать то овса, то хлеба, как в нынешний неурожайный год.
— Ох, смотрите вы за ним, в оба глаза смотрите! — наказывала бабушка Антиповна. —Никита, ты глаз с него не спускай… А чуть што, сейчас кричи караул.
— Ну, уж и караул, — смеялся дедушка. — Не разбойники на большой дороге собрались, чтобы кричать караул-то. Так он, Лукич, не от ума сплутовать маленько хотел.
Слух о найденных Лукичом самоцветах на Талъяне облетел всю Мурзинку на другой же день, чему виной был сам Лукич, не утерпевший, чтобы не похвастать. Прямо он не сказал, на сколько добыто камней, и молва сама оценила находку сначала в сто рублей, потом в двести, в триста, пока не дошла до целой тысячи. Это повторялось каждый раз, когда кто-нибудь находил новую жилу. Дедушка Степан сильно рассердился на болтливого Лукича.
— Тебя ведь за язык никто не тянул? — корил он смущенного Лукича. — Бегаешь по всему селу и хвастаешь… Эх, ты, худое решето!..
Одними разговорами дело не ограничилось. На другой же день, когда дедушка Степан с Лукичом’ вышли на работу, к яме собрались -мало-по-малу любопытные.
Они стояли около ямы и смотрели, как дедушка Степан вытаскивал в мешке землю, делали свои замечания и подшучивали, что еще сильнее сердило старика.
— Шли бы вы домой, — советовал им дедушка Степан, не любивший бездельников. — Что даром-то стоите?
— На тебя хотим посмотреть, дедко… Строг ты у нас стал.
— Ступайте, ступайте… Нечего вам тут делать.
— Ишь разбогател, и приступу к тебе нет. А ты не гордись, дедко…
Когда спустились в яму, Лукич принялся за работу с особенным ожесточением, так что Никита едва успевал набивать вырытой землей свой мешок. Лукич все время молчал и обиженно оглядывался на своего маленького помощника, который следил за ним.
«Ишь, змееныш, как караулит! — возмущался Лукич про себя. — Научила, видно, бабушка Антиповна. Ну, и кампания, нечего сказать… Влопался я, одним словом, как кур во щи».
Потом он не утерпел, и сам заговорил с Никитой:
— Ты это что на меня смотришь-то? Ведь на мне узоров не нарисовано…
— Очень мне нужно на тебя смотреть, — ответил Никита, стараясь придать голосу грубый тон.
— Ладно, сказывай. А ты получше смотри, а то как раз камень у самого себя украду. А знаешь, что я тебе скажу, Никита?
— Ну?
— Ты — глуп. Да… Ежели бы ты молчал вчера, когда я нашел щетку, ну, я бы тебе потом и пряников, и конфетов, и орехов надарил. А теперь уж не взыщи… От дедушкино ничего не получишь. Вот и вышел ты совсем даже глупый человек…
— А я вот скажу дедушке, чему ты меня учишь, так он тебе еще в затылок накладет…
Лукич только плюнул: — «как есть совсем глупый мальчишка, а к чужой коже своего ума не пришьешь; своей пользы не хочет понимать».
Дедушка Степан несколько раз спускался в яму, чтобы посмотреть на работу Лукича. Хитер лукавец и как раз обманет мальчишку. Но обманывать было не в чем. Камней больше не попадалось, как Лукич ни старался. Дедушка Степан только качал головой. Опять кругом Лукич виноват: — наболтал, не знаю что, народ сбежался, все смотрят, какие же здесь могут быть самоцветы? Вот камни и спрятались…
— Напугал ты камни-то, — корил дедушка Степан, качая головой. — Вот теперь и копай пустую землю…
— Ладно, без тебя знаем… Сами с усами. Да…
Дедушка Степан и Лукич опять чуть не рассорились.
Лукич, когда сердился, смешно плевал в сторону, точно ему попала в рот муха.
На следующий день они проработали совершенно даром, что повергло Лукича в молчаливое отчаяние. Он всю ночь высчитывал все барыши, какие получат в одну неделю. Расчет был самый верный: каждый день считайте тридцать рублей, на худой конец, а в шесть дней это и выйдет сто восемьдесят рублей; разделить пополам все-таки девяносто рублей! Да еще можно утаить рублишек на десять, вот и все сто. Для Лукича это была такая сумма, о какой он и не смел мечтать. И вдруг все мечты разлетаются прахом, как сон… Больше ничего не оставалось, как почесывать в затылке и браниться в пространство. А тут еще ворчанье дедушки Степана и другие неприятности.
— Не огорчай ты меня, дедко, — взмолился Лукич. — Поманило, видно, нас самоцветами, а настоящего-то ничего и нет.
Следующие дни не были счастливые, несмотря на самые отчаянные усилия Лукича и дедушки Степана, работавших теперь в забое попеременно. Попадались раза три отдельные камни, но это все были пустяки, а не настоящее дело. Счастливая находка, кажется, имела гораздо более значения для других. Все так и бросились на гору Тальян. Копали новые ямы, пробовали счастья по новым ямам, вообще, работы закипели. К огорчению Лукича, другие оказались счастливее. То и дело слышались рассказы, что кто-нибудь нашел гнездо аметистов, а некоторые счастливцы находили тяжеловесы и бериллы. Слухи об этих находках быстро распространились по соседним деревням, и в Мурзинку приезжали свои деревенские скупщики, которые потом перепродавали камни в Екатеринбурге.
— Ну, нет, этим мы ничего не будем продавать, — решил Лукич. — Они покупают за четверть цены у своих мужиков, а мы подождем настоящих, городских покупателей. Ужо вот налетят, как орлы…
Скупщики не дожидались, когда принесут им камни на квартиру, а ходили по ямам, где шла работа, и скупали у неопытных людей за бесценок, что могли. Завертывали они и на яму, где работали Лукич с дедушкой Степаном.
— Нет, уж вы того, братцы! — советовал им Лукич, — обманывайте других, — кто попроще, а мы и сами с усами.
— Ишь, как расширился! — смеялись разбитные скупщики: — пожалуй и не возьмешь тебя голой рукой.
Тут случилось нечто совершенно неожиданное, т.-е. неожиданное для Никиты. Раз он накладывал, по обыкновению, землю в мешок, и вдруг в земле мелькнуло что-то светлое. Он незаметно схватил камень и спрятал за пазуху, как это сделал Лукич. Он так и проходил с ним целый день и только вечером успел рассмотреть, что камень попался хотя и не большой, но хороший, густой воды. Это был один из тех аметистов, которыми когда-то славилась Мурзинка. Собственно, камень спрятал Никита совершенно инстинктивно, как это делал Лукич. В нем проснулась неиспытанная еще жажда наживы. Сначала он хотел его скрыть от Лукича, а потом, когда пришли домой, скрыл и от дедушки. Никите было и совестно, и страшно, и в то же время жаль хорошего камня. Он перепрятал его в десяти местах и все боялся, что кто-нибудь вдруг найдет.
— Ты это что, Никита, — спросила мать, — на себя точно не походишь? Голова, может, болит?
— Нет, я так…

VII.
Утаенный от больших самоцвет положительно не давал Никите покоя. Он видел его даже во сне, при чем рисовались самые ужасные картины, вроде того, что камень украли, или что приехал отец с завода, посмотрел на него и сказал: — «А, это ты украл камень?!» Но чаще всего Никита видел во сне бабушку Антиповну, которая все подкрадывалась к его камню, то в виде кошки, то просто в виде громадной лапы, покрытой густыми рыжими волосами. Со страха Никита вскрикивал и просыпался. А тут еще мать пристает:
— Кто-то сглазил у нас парнишку из-за ваших самоцветов! По ночам стал кричать и на себя не походит.
По воскресеньям они не работали, и Никита проводил почти целый день на своей деревенской улице, вместе с другими ребятами. Конечно, ребята говорили между собой о том же, что сейчас занимало и больших: о работе по ямам, о разных счастливых находках, о приезде ожидаемых из города скупщиков. Потихоньку от больших ребята готовили свой товар, т.-е. разыскивали по старым и новым отвалам разную мелочь, которую больше выбрасывали, как нестоящую внимания.
— Ужо продавать будем, — толковали между собою ребята, припоминая разные случаи удачного торга.— Вон в прошлом году Илюшка продал струганцев рубля на два… Федька — на восемь гривен… А нынче вон у Гришки косого есть какой-то хороший струганец, да только не показывает никому.
— Что ему показывать-то, — защищал кто-то Гришку. — Он в третьем годе вот так-то показал два аметиста, а мать у него и отняла. Потом, сказывают, сама потихоньку продала их кому-то в Южакову.
Никита слушал эти ребячьи разговоры и выпытывал потихоньку, как продают камни скупщикам.
— Приходи к нему и покажи камень. — вот и всего, — объясняли опытные ребята. — Ну, он посмотрит и спросит цену, а ты запрашивай с него вдвое.
— А он возьмет камень-то да и не отдаст его назад и денег не заплатит.
— Ну, этого нельзя… Конечно, плуты они, городские. обманывают, кто проще, а так, силой, тоже нельзя. За это судить судом будут…
Ребята толковали, как большие. Работа по ямам их портила, потому что они кругом только и слышали о разных плутнях и ловких обманах. Да и получить какой-нибудь двугривенный великий соблазн. У Никиты, например, никогда не было в руках своего пятака, и для него двугривенный являлся сказочным богатством. Его расспросы о том, как продавать самоцветы, обратили острое ребячье внимание, и кто-то заметил ему:
— Да ты это что, Никитко, выпытываешь-то? Видно, прикарманил у дедушки какой-нибудь самоцвет?
Никита начинал отпираться и даже божился, что у него ничего нет, и что все самоцветы спрятаны у бабушки. Но ребята, умудренные собственным опытом, не верили ему и подняли на смех.
— Вот ужо узнает дедушка-то, так он тебе покажет, как самоцветы воровать. Как-то отец вот так же поймал Сидорку, так он ему задал и жару, и пару.
Никита начал еще больше трусить. Кончилось тем, что он закопал свой камень в снегу, за баней, и даже боялся хорошенько рассмотреть его. А ребята, между тем, болтали, и их болтовня доходила до больших. Раз, когда дедушка Степан вышел с Никитой на работу, Лукич встретил их с каким-то особенно мрачным видом. Когда они подходили к самой яме, Лукич заговорил с каким-то особенным ожесточением:
— Дд-а… Отчего да отчего не стало у нас самоцветов — хха! Бьемся, бьемся, роем землю, а может, самоцветы-то какой-нибудь другой человек подбирает. Мы-то работаем, а другой человек их подбирает.
— Какой другой человек? — не мог понять дедушка. — Окромя нас никого нет…
— Вот то-то и оно-то! Мы-то с тобой просты, а вся деревня знает… да…
Никита сразу понял, о ком шла речь, и был ни жив, ни мертв. Лукич не смотрел на него и продолжал говорить о «другом человеке» с возрастающим ожесточением.
— Да его убить мало! — уже кричал он. — Я бы его в мелкие клочки разорвал, как кошку.
— Да ты говори прямо! Что понапрасну-то языком молоть.
— А вот он!.. — указал Лукич на Никиту. — Вся Мурзинка знает, как он камни у нас ворует. Да…
— Ну, уж ты это врешь! — заступился дедушка Степан и тоже вдруг рассердился. — Мало ли ребята болтают.
— Болтают? А вот разложить его да хорошенько выдрать, так тогда и сам все скажет… да! Ты напрасно его покрываешь. От домашнего вора не убережешься…
— Ладно, языком болтай, а рукам волю не давай…
Никита расплакался и начал уверять, что ничего не знает. Лукич долго не мог успокоиться и, работая в яме, все еще продолжал ругаться. Как на грех, опять попалось небольшое гнездо, и Лукич торжественно заявил дедушке Степану:
— Вот видишь: как только припугнули вора, так и самоцветы объявились.
Тут уж дедушка Степан не выдержал и накинулся на Лукича:
— Да ты никак совсем рехнулся?!. Как же он мог у тебя-то из рук-то украсть? Ведь ты землю копаешь и первый видишь самоцветы… Ну, раскинь умом-то?
— От вора не убережешься…
— Перестань молоть, говорят тебе! — Только напрасно мальчонку до слез доводишь да вором величаешь…
Лукич больше не ругался, а только ворчал что-то себе под кос и отплевывался. Камней было добыто рублей на десять, но и та удача не радовала его. Всю обратную дорогу Лукич молчал, как кровно обиженный человек. Никита тоже чувствовал себя скверно. Положим, дедушка Степан заступился за него, но он видел по его лицу, что старик сердится. Найденные камни были отданы опять на хранение бабушке Антиповне, при чем Лукич начал опять жаловаться на Никиту. К удивлению последнего, теперь и дедушка присоединился к Лукичу и, схватив Никиту за ухо, строго допытывался.
— А может, ты, и в самом деле, украл? Ну, говори… Ну, говори… Не все же зря ребята болтают.
— Чего с ним разговаривать попусту, — обрадовался Лукич. — Вот ужо принесу хорошую розгу, тогда и будет у нас настоящий разговор.
— А што, ежели и в самом деле тебя, Никита, отодрать, — согласился дедушка Степан,—чтобы и другим было неповадно?..
— После, дедко, он сам тебе скажет спасибо за науку, — поддразнивал Лукич. — Как же ребят не драть? Совсем глупые будут…
Никита страшно перепутался и бросился к бабушке Антиповне на печку с отчаянным ревом.
— Да вы это што к робенку пристали?! — заступилась старушка за внучка.— Это все твои выдумки, Лукич… ты бы вот лучше за собой-то смотрел. Тогда Никита тебя поймал, как ты аматисты за пазуху прятал, — Вот ты и озлобился на него. А я вот слезу с печи, возьму ухват… И у тебя, Степан, ума не стало. Кому верить-то? Тоже придумали…
Заступничество бабушки спасло Никиту, и Лукич ушел ни с чем. Дедушка Степан поворчал, а потом проговорил:
— Плут этот самый Лукич… Это он точно на Никиту сердится, а я за правду принял. Одним словом, лукавец…
Бели бы не бабушка Антиповна, Никите пришлось бы плохо. Мальчик долго не мог успокоиться и не слезал с печи. С другой стороны, ему сделалось ужасно совестно, что он всех обманывает. Если бы Никита сейчас не боялся дедушки, то принес бы камень и отдал его. Страх заставлял его скрывать свой проступок, и он плакал уже от сознания, что поступал нехорошо, и что бабушка заступается за него напрасно. Это был первый детский стыд, проходивший по детской душе, как весенняя гроза.

VIII.
Наконец, давно ожидаемые городские скупщики приехали. Они редко приезжали отдельно, потому что сторожили друг друга, как бы кто вперед не захватил самый лучший товар. Они и останавливались все вместе, в последние годы у Лукича. Это делалось с той целью, чтобы было удобнее следить друг за другом и не набивать цены. В случае, если попадался дорогой камень, они не отбивали его друг у друга, а только купивший потом должен был заплатить отступное. Одним словом, скупщики вели себя как все скупщики, и мурзинцы это отлично знали и со своей стороны поднимались на хитрости. А хитростей было достаточно: если в камне была трещина, его смазывали маслом, некоторые камни отжигали в печи, завернув в тесто, даже склеивали целые щетки и т. д.
Работа на Тальяне была оставлена, и Лукич теперь всецело был поглощен хлопотами по торговле, при чем старался угодить и своим мурзинцам, и скупщикам. И те, и другие подозревали Лукича в коварстве, и он божился до хрипоты, колотил себя в грудь кулаками и походил на сумасшедшего.
Нынче приехали трое: старичок Иван Васильевич, ездивший в Мурзинку лет тридцать, такой седенький, ласковый, вечно вздыхавший и творивший про себя молитву; он знал почти всех в лицо, и приезжал в Мурзинку, как домой; два других были молодые, вертлявые и плутоватые, не внушавшие к себе доверия; одного звали Борисовым, а другого — Смолкой, — это было его рыночное прозвище. Скупщики, конечно, уже слышали, что на Тальянке найдено много камней, но делали вид, что ничего не знают, и удивились, когда Лукич по секрету объявил им об этом, при чем о себе он, конечно, не упомянул.
— А мы ехать-то не хотели, — ответил Иван Васильевич, делая благочестивое лицо. — Прежде в Мурзинке бывали камни, а в последние года что-то плохо, да и мужики испортились: — ломят такие цены, о коих никто и не слыхивал. Ну, а все-таки едешь, по старой памяти, в Мурзинку, хотя и знаешь, что не зачем.
Приехав в Мурзинку, скупщики держали себя крайне солидно, как настоящие господа; сидят в избе Лукича, пьют чай и ждут продавцов, — не идти же самим по избам за товаром. Мурзинцы первое время тоже не шли, чтобы не продешевить. Разыгрывалась настоящая комедия. Дело начинали обыкновенно ребята, тащившие свои струтанцы без всякой хитрости.
— Ну, ну, показывай весь магазин, — шутил обыкновенно Иван Васильевич, трепля по голове какого-нибудь мальчика пошустрее. — Э, брат, да у тебя столько товару, что у нас у всех троих денег не хватит…
Начинался самый отчаянный торг, заканчивавшийся, в лучшем случае, гривенником или пятиалтынным, а большинство довольствовалось пятачком или еще более скромной суммой. Но и две копейки — деньги, и продавцы были счастливы. Так обыкновенно начинался базар, и только потом подходили большие.
Нынче Лукич особенно старался, и просто лез из кожи, зазывая продавцов. Дедушке Степану он оказал еще раньше:
— А ты не торопись, дедко. Наше не уйдет… Пусть сперва другие расторгуются.
Маленький Никита и раньше видал, как торгуют камнями, а нынче не отходил от избы Лукича, особенно, когда его не было. Ему хотелось узнать, сколько дают скупщики за такие камни, какой был у него. Дело происходило так.
Заходит мужик в избу, молится в передний угол и останавливается у порога.
— Здравствуйте…
— Здравствуйте, дядя. Товар принес? Ну, показывай…
Мужичок несколько времени смущенно переминается с ноги на ногу, а потом уже достает завернутый в тряпку товар. Струганцы раскладываются на столе, скупщики рассматривают их и начинают «хаять». Вот этот аметист совсем бы ничего, да только краски сбежались по одному боку; раух-топазы оказываются слишком темными; тяжеловесы — не «настоящей воды» и т. д. Продавец, конечно, хвалит свой товар, обижается и кончает тем, что уходит.
— Ничего, придет, — смеется Иван Васильевич, поглаживая свою седую бородку. — На сердитых воду возят…
С другими другая политика. Иван Васильевич вдруг начинает сердиться, вытаскивает из своего чемодана купленные где-нибудь в другом месте камни и начинает их расхваливать, уменьшая цену вдвое.
— Вот это камни! — кричит он тонким голосом. — А твои что? — и половины не стоят… А то сделает так: бери любую половину. Только жалеючи тебя, даю… Даром проедаемся в вашей Мурзинке.
О находке Лукича Иван Васильевич, конечно, знал, но не подавал вида и очень удивился, когда пришел дедушка Степан.
— Что-то я тебя как-будто и не знаю, дедко, — заговорил Иван Васильевич. — Ну садись, гость будешь…
Дедушка Степан немного стеснялся с непривычки и как-то виновато пробормотал:
— На старости лет вот с внучком побаловался малость. Только я ничего не понимаю, что и чего стоит, так вы уж того, милостивцы, не обижайте старика…
Никита, конечно, воспользовался случаем и пришел вместе с дедушкой. Он делался с каждым днем смелее и сейчас даже не удивлялся, что дедушка говорит неправду: еще вчера приходил к ним Лукич, оценил каждый камень и научил подробно, как надо торговаться с городскими плутоватыми скупщиками.
— Да, ничего, правильные камни, — похвалил Иван Васильевич, рассматривая аметисты. — Товар хороший, говорю. А как цена?
Начался торг, при чем дедушка Степан оказался таким неподатливым, что Иван Васильевич спорил с ним до хрипоты.
— Ну и старик! — возмутился он. — Ты ему дело говоришь, а он точно на пень наехал…
Спорили долго, пока не порешили на цене, назначенной Лукичом. Дедушка Степан не сбавил ни копейки. Никита решил, что меньше трех рублей своего камня не продаст, и немного смущался, когда Иван Васильевич так пытливо посматривал на него своими ласковыми глазами. Когда кончился торг, и дедушка получил деньги, Иван Васильевич подозвал Никиту и, давая ему пятачок, проговорил:
— Ну, а это тебе, мальчуга. Добрый я человек, вот главная причина…
Когда дедушка выходил в дверь, скупщик шепнул Никите:
— Ужо приходи вечерком, как стемнеется. Лукича ушлю… Понимаешь?..
Никита просто остолбенел от удивления, как Иван Васильевич мог знать, что у него припрятан камень, точно этот ласковый старичок видел его насквозь.
Когда стемнелось, Никита прибежал в избу Лукича. Действительно, Иван Васильевич был один и, погладив его по голове, ласково проговорил:
— Ну, показывай свой магазин…
Оглядевшись, Никита разжал кулак, в котором принес свой самоцвет. Иван Васильевич внимательно его осмотрел, покачал головой; потом спрятал камень в жилетный карман и проговорил:
— Вот что я тебе скажу, малец… Да, скажу. Ступай-ка по добру, по здорову домой. Понимаешь?
— А деньги?
— Какие деньги?
— Такие… за самоцвет?..
Иван Васильевич взял его за ухо и. подведя к порогу, проговорил:
— Благодари Бога, что я дедушке ничего не скажу. Ступай…
У Никиты все точно завертелось в голове. А главное, ему сделалось ужасно стыдно… Он плелся домой, глотая слезы. Дома сидели Лукич и дедушка Степан и никак не могли разделить полученные деньги. Никита постарался пробраться незаметно, чтобы не видел Лукич.
Делились долго, спорили, ссорились и не заметили, как в избу вошел Иван. Он постоял у дверей, послушал и сказал:
— Будет вам… Лукич, ступай-ка домой. Не люблю я ваших пустяков. Да… Никита понял все, чего не смел договорить отец.

Понравилось? Не нравитсяНравится +1

« »

Еще: Читать сказки Мамин-Сибиряк Д. Н.


1 комментарий

  1. Гость, 13.05.2015

    Замечательный рассказ. Действительно счастье не в деньгах, а как только они появляются тут же ссоры, скандалы, обвинения….